Советы рыболову зимой Советы рыболову весной Советы рыболову летом Советы рыболову осенью Общие 

Разделы

  Основы
  Поплавочная удочка
  Спиннинг
  Спиннинг-приманки
  Донная удочка
  Нахлыст
  Другие снасти
  Рыбы наших водоемов
  Семейства рыб
  Наука ихтиология
  Рыбацкая кухня
  Техника безопасности
  Первая помощь
  Видео
  Статьи о рыбалке
  Разное




Рубрики

  Отчеты о рыбалке
  Календарь рыболова
  Мастерская рыбака
  Вопрос - Ответ
  Стихи про рыбалку
  Болезни рыб
  Насадки
  Эхолоты
  GPS приемники
 

кормушки фидерные продажа



Ловля пескарей в Грузии




Не получилось, Много причин тому было, долго маялись с помещением, вечно были зажаты в средствах, и характер главного редактора, а также и его помощников сыграл тут не последнюю роль, радели они, отдавали много сил работе, но все же себя любили больше, чем журнал. Не сразу и не вдруг мы, члены редколлегии, спохватились, что очень часто стал меняться состав работающей редколлегии — особенно не везло с редакцией прозы и поэзии, да и первые замы на должности не задерживались. Викулов — мудрец, мала зарплата. Может, так оно и было, зарплата была действительно не ахти что, но выявились и другие, куда как важные и болезненные причины, — вместе с ростом тиража и авторитета журнала начала расти и его фанаберия. Наш главный в войну командовал зениткой, где в расчетах сплошь почти служили бойцы женского рода, и привык он к женской лести, к женскому подхалимажу и прочим заманчивым прелестям. Увы, некоторые привычки не только пагубны, но и неизбывны. Товарищ Викулов скрепя сердце еще терпел нас, настырных, прямодушных, от него не зависящих. Это он от нас, членов редколлегии, зависел, ну эти приедут и уедут, а вот под боком которые должны знать хрестоматийную мораль: Подзадержался он в редакции на месте зава долее других, потом все же не вытерпел рутинной редакционной обстановки, плюнул, ушел в какое-то издательство. После него пошло-покатило, не успевали запоминать завов самого важного и нужного журналу отдела. Странную, жалкую роль исполнял в редакции второй замредактора Альберт Богданов. Есть на племенных конных заводах жеребец с обязанностями подставного, это значит: Мне доводилось видеть старика- подставника, вся грудь его была в арабских письменах — отметинах кобыльих копыт, взгляд жеребца был жалкий, холопский, недоумевающий, мне показалось, что если б подставник умел додуматься до самоубийства, обязательно бы покончил с собой. Платим за полезные отзывы! Ловля пескарей в Грузии: Аннотация к книге "Ловля пескарей в Грузии: Отложить Мы сообщим вам о поступлении! Бардо иль не Бардо 3 рец. В прах 5 рец. Сказка сказок или Забава для малых ребят 12 рец. Деревянный корабль 3 рец. Последнее странствие Сутина 2 рец. Иллюстрации к книге Виктор Астафьев - Ловля пескарей в Грузии: Тут есть генацвале, которые с гор спускаются на рынок, чтоб с народом повидаться, — два-три пучка зелени положит перед носом, чтоб видно было, не напрасно шел. Цц-элый дэн просидит, выпит маленько з друззами, поговорит, на зэлэн свою лицом поспит, потом бросит ее козам и отправится за тридцать километров обратно и ц-цэлый год будет вспоминать, как он хорошо провел время на рынку….

«Если тебя... дорогой мой русский гость, кто обидит у нас...»

Более Отар ничего не говорил до самой ночи, до остановки возле горного ключа, обложенного диким, обомшелым камнем и полустертыми надписями на нем и стаканом на каменном гладком припечке. И потом, когда мы уже в полной и плотной южной темноте одолевали перевал за перевалом, гору за горой, — всюду, как бы отдавая дань священному роднику, останавливались отведать чистой, из земной тверди сочащейся воды, и, кажется, именно тогда, у прибранных родников, с чужими, но всякому сердцу близкими надписями — на родниках не пишут плохих, бранных слов, не блудословят, не кощунствуют, излагая корявые мысли казенными стихами, как это случается порой на святом и скорбном месте, называемом могилой, даже братской, — именно тогда, у родников, проникла в мое сердце почтительность к тому, что зовется древним, уважительным словом — влага. Я быстро захлопнул крышку чана и постоял среди двора, изморщенного тропами и дорожками. Трава-мурава упрямо протыкалась в щели троп, западала в выбоины, переплетаясь, ползла по человеческим следам, смягчая громкую поступь любопытного человека. Мурава в Грузии красновато-закального цвета, крепка корнями и стеблями, обильна семенами. Сплетаясь в клубки, траве удается выстоять против многолюдства, приглушить топот туристов, сделать мягче почву под стопами старцев, перед уходом в мир иной крестящих себя, собор, целующих отцветшими губами священные камни Гелати, срывающих стебелек трудовой и терпеливой травы, чтобы положить его под подушку в домовину, чтоб унести с собой в мир иной земное напоминание о родине — единственной, неизменной, мучительной и прекрасной. В чистом и высоком небе качался купол собора, над ним летел живым стрижом крестик, и вспомнилось, не могло не вспомниться в ту минуту: Кланяйтесь, люди, поэтам и творцам земным — они были, есть и останутся нашим небом, воздухом, твердью нашей под ногами, нашей надеждой и упованием. Без поэтов, без музыки, без художников и созидателей земля давно бы оглохла, ослепла, рассыпалась и погибла. Сохрани, земля, своих певцов, и они восславят тебя, вдохнут в твои стынущие недра жар своего сердца, во веки веков так рано и так ярко сгорающего, огнем которого они уже не раз разрывали тьму, насылаемую мракобесами на землю, прожигали пороховой дым войн, отводили кинжал убийц, занесенный над невинными жертвами. Берегите, жалейте и любите, земляне, тех избранников, которые даны вам природой не только для украшения дней ваших, в усладу слуха, ублажения души, но и во спасение всего живого и светлого на нашей земле. Быть может, им — более надеяться не на кого — удастся остановить руку современного убийцы с бомбой, занесенную над нашей горькой головой. Где-то обрякнуло и тут же сконфуженно замерло железо. Горы поскорее вобрали в себя, укрыли в немоте гранита этот неуместный звук. В настенных зарослях, среди черных ягод, пела птица-синица, вещая скорый дождь, и по-российски беззаботно кружился, заливался над одичалым садом жаворонок да стрекотали и сыпались отрубями из-под ног в разные стороны, на лету продолжая стрекотать, мелкие козявки, похожие на кузнечиков….

Жизнь продолжалась, привычная, непритязательная, святая и грешная, мучительная и радостная — в Гелати верилось: Никто не смеет навязывать свою жизнь, свои достоинства, пороки, радости, слезы и восторги. У каждого человека своя жизнь, и если она не нравится кому-то, пусть он, этот кто-то, пройдет сквозь голод, войны, кровь, безверие, бессердечность и вернется из всего этого, не потеряв уважение не только к чужой жизни, но и к своей тоже, ко всему тому, что ей выпадает, а выпадает ей дышать не только дымом пороха, отгаром бензина, но случается подышать и святым воздухом, в святом месте, здесь ли вот, в Гелати, возле собора, в полупустом ли русском селе, возле бурной ли горной речки, на безбрежном ли море, в березовом ли лесу, возле журавлиного болота, среди зрелого поля, поникшего спелыми колосьями…. Медленно, осторожно вступил я в прохладный собор. Он был темен от копоти, и только верхний свет, пробивающийся в узкие щели собора, сложенные наподобие окон и бойниц одновременно, растворял мрак. В глубокой, немой пучине храма рассеянно, пыльно стоял свет, все, однако, до мелочей высветляя, вплоть до полос от метлы на стенах, до крошек щебенки в щелях пола, пятнышек от восковых свечей. С высокого, шлемообразного купола на стены собора низвергались тяжелые серые потеки, в завалах, трещинах и завихрениях потеков скопилась копоть, и в разрывах, протертостях, в проплешинах, в струях как бы остекленевшего дождя нет-нет и просверкивал блеск нержавеющего металла, проступали клочья фресок: Только копоть, только оскверненные храмы, уничтоженные народы, государства, города, селения, сады, только голые степи, мертвящая пыль да пустыни… ничего более не оставили завоеватели. Ни доброй памяти, ни добрых, разумных дел — уж такое их назначение во все времена. По дикому своему обычаю, монголы в православных церквах устраивали конюшни. И этот дивный и суровый храм они тоже решили осквернить, загнали в него мохнатых коней, развели костры и стали жрать недожаренную, кровавую конину, обдирая лошадей здесь же, в храме, и пьяные от кровавого разгула, они посваливались раскосыми мордами в вонючее конское дерьмо, еще не зная, что созидатели на земле для вечности строят и храмы вечные.

ловля пескарей рассказ

По велению царя Давида меж кровлями собора была налита прослойка свинца. От жара диких костров свинец расплавился, и горячие потоки металла обрушились карающим дождем на головы завоевателей. Они бежали из Гелати в панике, побросав награбленное имущество, оружие, коней, рабынь, считая, что какой-то всесильный, неведомый им Бог покарал их за нечестивость….

ловля пескарей рассказ

Все это тихим голосом переводил мне умеющий незаметно держаться, вовремя прийти на помощь Шалва. Грузины сохраняют собор в том виде, в каком покинул его содрогнувшийся от ужаса враг. И думал я, внимая истории и глядя на поруганный, но не убитый храм: Всевечна душа скорбящего Гелатского собора. Печальная тишина его хмурого лика одухотворена. Mitrius mitrius wrote, - 07 - 17 Mitrius mitrius - 07 - 17 Зугдиди, как принято нынче говорить, стоял на ушах. Из машины вышел утомленный Убивайло и начал заправлять рубаху в штаны, натягивать подтяжки, надевать пиджак. Он величественно отвечал на приветствия, косился в нашу сторону - видим ли мы, как его почитают и встречают. Кажется, весь ухоженный городок Зугдиди сбился с ног, суетясь вокруг Убивайло, я догадался: Для начала, до того как начнется обед, нам показывали местный довольно богатый музей, где мне более всего запомнился уголок Наполеона, да-да, того самого мусью, которого русские умыли в году и домой без почестей проводили. Наполеон вроде бы состоял в родстве с великими грузинскими князьями Гантиади. И с кем только не состоял в родстве этот авантюрист! В Зугдиди набралась целая комната вещей, бумаг, безделушек, имеющих отношение к воинственному императору. Запомнился более других портрет императора, еще молодого, но уже с печатью трагедии на пухлом лице. В зале живописи висела огромная, густо писанная картина с изображенными на ней сражающимися вепрями. Нежный тихий мальчик, сын моего приятеля, сказал:. Не спрашивая, зачем она ему, хозяева тут же отослали машину в городскую библиотеку, и энциклопедия была немедленно доставлена. Во всяком разе из здесь сидящих никто в эту книгу не попал. Так выпьем за моего почтенного и достославного русского друга Я вспомнил, что среди писем, гранок и версток вычитывал маленькую гранку на зеркальной бумаге для какого-то непонятного издательства, но куда, зачем эта заметка нужна, по безалаберности и занятости своей не поинтересовался и забыл о ней. И вот передо мной энциклопедия! И моя фамилия, имя и отчество в ней. Я таращусь на заметку зрячим глазом, как баран на новые ворота, мне и смешно, и боязно - это куда же, в какое сообщество занесло чалдона из безграмотной крестьянской семьи, из далекого таежного села?! Он и вправду спросил на ушко: И тогда я поверил, что атомную бомбу здесь тоже скоро можно будет купить. Отар еще больше помрачнел. Мы были уже за перевалом, верстах в ста от моря. Ехали трудно и медленно по пыльной и ухабистой дороге с неряшливо и скупо засыпанными гравием ямами, колеями, выбитыми колхозными тракторами и машинами до глубины военных траншей, ну прямо как на нашем богоспасаемом Севере, а по берегу-то моря все вылизано, почищено, прикатано, приглажено, музыка играет, девочки гуляют, цветы цветут, джигиты пляшут, птички поют По обе стороны дороги трепались остатные лохмотья кукурузы, табака и ощипанных роз, кое-где поля реденько загораживало деревцами, мохнатыми от пыли и инвалидно сниклыми.

Глупая, веселая мордаха стихийно и не ко времени выросшего подсолнуха-самосевки, нечаянно затесавшегося в чужую компанию, реденько радовала глаз. Набегающие на нас селения жили размеренной, несуетной жизнью. Сельские дома, строенные все больше из ракушечника и серого камня, были велики по сравнению с нашими, много на них было каких-то надстроек, террас, веранд, подпорок, а вот окон меньше, чем в российских домах, где солнце ждут и ловят со всех сторон, здесь же порой спасаются глухими стенами от зноя и слепящего света. Возле домов ворошились и сидели в пыли куры, злобно дергали головами и болтали блеклыми, вислыми гребнями и подбородками, напоминающими порченое сырое мясо, индюки. Шлялись по улицам волосатые, тощие свиньи с угольниками на шее, да выдергивали из заборных колючек какую-то съедобную растительность костлявые коровы, со свалявшейся на спинах шерстью и с вымечком в детский кулачок. Собаки-овчарки в исправительно-трудовых колониях нашей местности куда крупнее, статней и сытей грузинских коров.

  • Рыбалка на алтае летом 2016 цены
  • Как нацепить офсетный крючок на виброхвост
  • Купить крючки для рыбалки с длинным цевьем
  • Как ловить крупного окуня в пруду
  • Две-три магнолии средь селения; старая чинара с пустой серединой и вытоптанными наружу костлявыми кореньями; выводок тополей возле конторы и магазина с распахнутыми дверями; низкорослые, плохо ухоженные садики за низкими каменными оградами, ощетинившимся ежевичником, затянутым ползучим вьюнком, вымучившим две-три воронки цветков; кусты с обугленно-черными плодами гранатов, треснутыми в завязи, похожими на обнаженные цинготные десны; усталые мальвы под окнами; колодец с серым срубом за домами; никлый дымок из каменного очажка, сложенного средь двора; зеленой свежестью радующие глаз ровные грядки чая по склонам гор; желтые плешины полуубранных редких хлебных полей или ячменя, какое-то просо или другое растение, из которого делают и везут к нам веники; древнее дерево, может, дуб, может, клен, может, бук, а может, реликтовое, со времен ледников оставшееся растение, облаком означившееся на холме и быстро надвигающееся на нас. Голуби, стайками порхающие по полям; меланхоличный хищник, плавающий в высоте, обесцвеченной до блеклости ослепительным солнцем. Тихая, потрудившаяся, усталая от зноя и безводья, пустынная земля, еще не спаханная плугом, не исцарапанная бороной и не избитая мотыгой, миротворно отдыхала от людей и машин. Ручьи, реки остались в горах и предгорьях, ручьи с намойными, отлогими косами, говорливые, даже яростные - в горах, в ущельях, с необузданно-нравными гривами пены - они много спасали и питали возле себя по холмам и низинам всякой растительности, садовой и огородной роскоши, среди которой пышными золотистыми шапками цвело неведомое мне и невиданное растение. В сорок четвертом году в предгорьях формировался или пополнялся после героического рейда кавалерийский корпус. В Батуми поступал овес из Америки - для военных лошадей, и вместе с овсом прибыло вот это растение. Сначала на него никто не обращал внимания, потом им любовались и тащили по садам, потом, когда он, как и полагается янки, захмелел, задурел на чужой, на кавказской стороне, начал поражать собою лучшие земли, сжирать поля, чайные и табачные плантации, сады и огороды, - спохватились, давай с ним бороться, поздно, как всегда, спохватились - заокеанский паразит не дает себя истребить, плодится, щупальцами своими, которые изруби на куски - и кусочки все равно отрастут, ползет во тьме земли, куда растению хочется. Круглый год трясет веселыми кудрями, качает золотистой головой, пуская цветную пыль и ядовитые лепестки по вольному приморскому ветру, по благодатной земле, клочок которой тут воистину дороже золота. То цветочек с овсом, то колорадский жучок с картошкой, то кариоз на пчел, то сифилис и трипер на солдат, то кинокартиночку с голыми бабами-вампирами, то наклепка на фирменные штаны переучившемуся волосатому полудурку с надписью отдельного батальона, спалившего живьем детей в Сонгми, - буржуи ничего вам даром не дают.

    А по Грузии катил праздник. Был день выборов в Верховный Совет, и по всем дорогам, приплясывая, шли, пели, веселились грузины, совсем не такие, каких я привык видеть на базарах, в домах творчества или в дорогих пивнушках и столичных гостиницах. Народ по рукам надо знать, которые держат мотыгу, а не по тем, что хватают рубли на рынку. Тут есть геноцвале, которые с гор спускаются на рынок, чтоб с народом повидаться - два-три пучка зелени положит перед носом - чтоб видно было, не напрасно шел. Ц-ц-элый дэн просидит, выпит маленько з друззам, поговорит, поспит на зелэн свою лицом, потом бросит ее козам и отправится за тридцать километров обратно и ц-цэлый год будет вспоминат, как он хорошо провел время в городе Более Отар ничего не говорил до самой ночи, до остановки возле горного ключа, обложенного диким, обомшелым камнем, с полустертыми надписями на нем и стаканом на каменном гладком припечке. И потом, когда мы уже в полной и плотной южной темноте одолевали километр за километром, селение за селением - всюду, как бы отдавая дань священному роднику, останавливались отведать чистой, из земной тверди сочащейся воды. Хотя и этого оказалось достаточно, что бы Петр Толстой заявил, что журналисты истолковали его неправильно. Увы, сын раскулаченного русского крестьянина, полуслепой инвалид войны не побоялся, в отличие от наследника графской фамилии, ответить так:. Вы и представить себе не можете, сколько радости доставило мне Ваше письмо. Кругом говорят, отовсюду пишут о национальном возрождении русского народа, но говорить и писать одно, а возрождаться не на словах, не на бумаге, совсем другое дело. У всякого национального возрождения, тем более у русского, должны быть противники и враги. Возрождаясь, мы можем дойти до того, что станем петь свои песни, танцевать свои танцы, писать на родном языке, а не на навязанном нам "эсперанто", "тонко" названном "литературным языком". В своих шовинистических устремлениях мы можем дойти до того, что пушкиноведы и лермонтоведы у нас будут тоже русские, и, жутко подумать, -- собрания сочинений отечественных классиков будем составлять сами, энциклопедии и всякого рода редакции, театры, кино тоже "приберем к рукам" и, о ужас! Нынче летом умерла под Загорском тетушка моей жены, бывшая нам вместо матери, и перед смертью сказала мне, услышав о комедии, разыгранной грузинами на съезде: Последую ее совету и на Ваше черное письмо, переполненное не просто злом, а перекипевшим гноем еврейского высокоинтеллектуального высокомерия Вашего привычного уже "трунения" , не отвечу злом, хотя мог бы, кстати, привести цитаты и в первую голову из Стасова, насчет клопа, укус которого не смертелен, но А тот, привыкший, чтоб с него пушинки снимали, пер на Отара брюхом и все орал, брызгая слюной.

    Они уже брались за грудки, когда я вклинился меж ними, растолкал их, и Отар, гордый сын высоких заснеженных гор, начал орать на меня:. Ты зачэм не убьешь этого дурака? Тебе мало моего дома? Я построю тэбе одиннадцат. К сему — Виктор Астафьев — русский писатель, 13 октября г. Я об этом так уверенно говорю, что недавно, возмущенный действиями правительства, обложив- шего налогом огороды, дачные участки и клинышки земли, копаемые под картофель, дал резкую и гневную телеграмму в Кремль, в Госдуму и в Совет Федерации, губернатору края. Неделя проходит, другая, нет мне ни отклика, ни ответа ниоткуда, а, наученный давним опытом, на сей раз я давал телеграмму через администрацию края.

    ловля пескарей рассказ

    Хвать-похвать, а телеграмма-то в администрации и лежит. Чиновница, ведающая почтой, точнее, управделами губернатора, нашла мою телеграмму невыдержанной и резкой по тону и застопорила ее собственноручно. Отправили все же телеграмму, и что же? Получил я отписку из Москвы, по которой выходило, что я не понимаю высокой политики правительства, а по ней выходит, что собравши налоги с владельцев огородов и земельных участков а это все равно, что посох у нищего отобрать , из этих средств и пенсии будут выплачены, и какой-то фонд пополнится. Дума и Совет Федерации заняты более важными делами, не касающимися прокорма народа, не снизошли до ответа, из администрации края пришло письмо с советом обратиться в поссовет села Овсянки или в администрацию района Дивногорска, авось они придумают что, губернатор же края давно уже находит меня невыдержанным собеседником, да и занят очень. Словом, пиши не пиши — все одни шиши. Нечего и бумагу попусту тратить и горячиться зря. Я уже вернулся из деревни в город и однажды спросил далекого звонаря, что он сегодня кушал. Сациви кушел, парасонка кушел, тыква, кукуруза, фрукта Но назавтра ровно в два часа ночи раздалось: Только ты не надейся, что судить тебя будут в Абхазии или Грузии, где ты командуешь судами и судьями и, видел я, беременем таскаешь судебные дела, выбирая для взяток наиболее выгодные.

    Ловля пескарей в Грузии, стр. 1

    И еще, когда тебя загребут, я добьюсь, чтобы срок ты отбывал в Решотах. Ты не знаешь, что такое Решоты? А потом был позорный грузинский поход на беззащитную Южную Осетию и еще более позорная война в Абхазии, где грузины были биты маленьким, сплоченным абхазским народом. В этой войне доказали грузины свое явное вырождение, свою полную неспособность даже постоять за себя. Отчего-то самые кровавые бои развернулись в районе местечка Гали, и, думаю, первой там пылала доходная усадьба знаменитого журналиста, уж очень эту продажную шкуру там ненавидели.

    Астафьев Виктор - Ловля пескарей в Грузии

    Где-то сейчас Убивайло ворует и лизоблюдни- чает? В Москве, поди-ко, там, там не только грузинские, но и все кавказские лизоблюды, бандиты и воры укрылись. Столица нашей Родины была и осталась огромной вошебойкой, в ней прожариваются, кормятся, кровь из россиян сосут, грабят, жульничают, насильничают, кусаются, веселятся, жируют вши всех наций и народов. Климат им тут ныне создан еще более благоприятный, чем прежде, во благостные дни так называемого тоталитаризма и застоя. В Москве же живет и раздобревшая на русских хлебах армянская матрона-поэтесса, которая с трибун обличала русский народ, называя его оккупантом и губителем жемчужины армянской земли — озера Севан, на котором чуть ли не насильно поставлена атомная станция. Пришла пора самостоятельно кормиться и отапливаться, и не только ближние леса, но и бульвары, сады в Ереване вырублены были на дрова. Пришлось просить оккупантов восстановить атомную станцию, иначе вымерзнет Армения. Топливо ежемесячно завозится из России, а радиационные отходы — в Россию, скорей всего к нам, в Красноярск. Обличители же преспокойно живут и жируют в Москве, да дикие бригады строителей рыскают по России, отыскивая себе работу земляную, строительную, и никто их здесь, как и всех прочих националов, не гонит, не обзывает, не обманывает. Я был депутатом первого созыва Верховного Совета, и при мне происходила уже давно проигранная борьба за отделение от Советского Союза братских республик. Надменно, куражливо и мстительно вели себя прежде всего вольнолюбивые прибалты, однако ж по куражу никому, в том числе и спесивым прибалтам, детей Грузии не превзойти. Новые веянья, новые государства, новые флаги в руках делегатов съезда — украинцев, прибалтов и других народов, а сознание-то еще старое, привычка говорить, не вникая в слова, прежняя, и вот ляпают и ляпают ораторы — Киргизская, Казахская, Узбекская, Грузинская социалистические республики — и наконец, с последних рядов не просто румяный, но алый весь, как южный помидор, молодой грузин кричит: Съезд ждет, президиум ждет, а он идет и идет себе, не прибавляя шага, взошел наконец на трибуну, осмотрелся, водички из стакана отпил и произнес: На задних рядах раздались два аплодисмента — аплодировал пожилой, но тоже румяный грузин и тощий, весь седой чеченец, который во время войны Чечни с Россией недолго побудет во главе какого-то правительства и исчезнет куда-то бесследно и навсегда. А малый тот, что поправлял съезд с трибуны насчет наименования своей родины, сделал-таки карьеру.

    Разика два я видел его по телевизору рядом с бывшим членом политбюро, а ныне новым царем Грузии — Шеварднадзе. Но пока еще воцарится и взберется на трон Шеварднадзе, по Грузии прокатится краткая и самая позорная гражданская война, будет, конечно же тайно, убит законно избранный первый президент свободной республики Грузия — несчастный, сам себя заморочивший Гамсахурдия. Случайно или нет, не знаю, но побывали в Красноярске грузины, возглавлял которых мужик килограммов под полтораста, имеющий в Америке какой-то концерн и желающий наладить деловые связи в Сибири и только что посетивший родную республику, так вот, держась за голову, качаясь из стороны в сторону, он со слезами говорил: Когда из Зугдиди и его окрестностей, где был блокирован Гамсахурдия со своим отрядом, народ убегал от бойни и через горные хребты старался проникнуть в древнюю Сванетию, самую древнюю и благородную землю с добрым и благородным населением, беженцев встречали в горах свои братья-грузины и грабили. Они детей, грудных детей, нагих бросали на снег! Вот до чего можно опуститься, вот что делает самолюбие и бесчеловечность!.. Я видел по телевидению информации-картинки о преступлениях во время войны в Грузии, где старательно читали Евангелие и когда-то молились Богу, в том числе и рассказы потрясенных бежецев слышал, но Бог, которого потеряла эта земля, все-таки есть, Он все слышит и видит, и как бы от Него ни закрывались и ни отрывались, все равно найдет и накажет всякого, кто живет не по Его заветам. Вон главного богохульника и преступника Сталина-Джугашвили Господь нашел и покарал уже мертвого, и живого карал страхом, негодными детьми, бессонницей, болезнями, да он по тупости ума не понимал этого, искал и находил врагов вокруг, свертывал им головы, как курицам с насеста. Доставала и еще не раз доставала меня грузинская история, порой в совершенно неожиданных местах, в самое неподходящее время. В Питсбурге, например, в самой то есть Америке! Был я там с каким-то пестрым сообществом, на каком-то широком и умном толковище о мире, житье-бытье человеческом и о всяких серьезных делах, происходящих на земле. Делегация состояла из полста человек, да к ней примыкали советских туристов, и все это сборище, ринувшееся на толковище за океан, возглавляла обаятельная космонавтка Валентина Терешкова, уже наторевшая вести подобные мероприятия с чувством, толком и расстановкой.

    Американцы, еще не уставшие от говорилен и толковищ, охотно посещают всякого рода собрания, а тут еще и ведут-то разговор известные не только в Америке, но и за пределами ее комментатор Донахью и бывший американец, а ныне правоверный россиянин Познер. Толково, интересно ведут и на приемы достаточно время оставляют. Приемы субсидируют американские буржуины и самолично у дверей ресторана гостей встречают, ручки им пожимают, и нумер на билете проставлен, где тебе сидеть положено, и гости расположены за столами так, чтобы могли общаться на каком-то — русском, французском, чаще на английском языке. День говорят, два говорят и желающих говорить, а тем более гулять за счет буржуев не убывает. Контактная, обаятельная, привлекательная, упорно не стареющая Людмила Гурченко скисла вдруг — слова ей не дают, она ж, что говорить, что петь, что плясать Я за дни совместного толковища сдружился с чудесными парнями-космонавтами Анатолием Соловьевым и Андреем или Алексеем Дьяченко, много гулял с ними по улицам, приставал с расспросами, они хохотали надо мной, как над дитем несмышленым, а я хохотал, слушая их рассказы. Вот их-то и попросил я походатайствовать за Гурченко перед главой делегации. И они походатайствовали, и Людмила Марковна так выступила, что всю говорящую хевру и нашего, и американского роду в углы загнала, и на радостях, окрыленная, решила собрать компанию в своем роскошном номере, сказавши напрямую: Шум, гам, свободная стихия! Но кто не пьян и табаку не терпит, скоро сморились, расползлись, кто потрезвей и поостроумней, за столом ораторствуют, анекдоты и бывальщину травят. Надругались над нашими национальными чувствами? Неловкая и недоуменная тишина наступила в номере. Я уж и спрашивать не стал, отчего и почему она оказалась средь почтенной русской делегации и тем более в гостях средь шумной и гулевой компании, но вспомнил, что уже давно никакая советская делегация за рубеж не обходится без представителей грузинской элиты или партийной номенклатуры, и лишь корректно заметил, что сразу вот от имени всего народа такое заявление.

    И интересы иль амбиции велели вам отстаивать? Обстановка накалялась, назревал скандал, и хозяйка номера, чувствуя это, подскочила со стула, высоко взняла. Более я ее не встречал ни в Америке, ни в пути домой. Зато спустя небольшое время, будучи на острове Патмос в Греции, находился я в пещере Иоанна Богослова, благоговейно внимая всему, что здесь говорилось и молитвенно воспевалось, как вдруг в тесноте пещерной заколебались свечи и сделалось еще теснее от спустившегося вниз по каменным ступеням народа в черных богословских одеждах, впереди которого шел человек с большим золотым крестом на груди, с ярким светом в глазах, с открытой приветливостью на лице и с красиво подчеркивающей изящество кудрей сединой на висках. Осеняя всех кряду крестом сложенными перстами в дорогих кольцах, он без всякого подобострастия припал к руке европейского патриарха, уже молившегося в пещере, и тот вознес над ним в благословении худую старческую руку. В тесноте и в духоте долго было выдержать невозможно, все мы вышли на улицу, и, услышав русскую речь, грузинский католикос патриарх Илия спросил: Видел я католикоса Илию мельком в телевизоре во время свалки и гражданской войны в Грузии, ох, как сдал, как постарел он, осунулся, похудел, ссутулился и весь словно куржаком покрылся, Нелегко даже пастырю укрощать словом и молитвою народ, ереси хвативший и забывший про Божьи заветы. Работа над собранием сочинений большая, трудоемкая, требующая постоянного присутствия, контроля и помощи автора, да и спонсоры наши, на посул легкие, что-то заколебались, потом и вовсе заперлись в больших кабинетах, даже на звонки не отвечали. И вот, значит, сидим мы у Лиханова в богатом кабинете, в роскошном особняке поэта Федора Тютчева, который усилиями Лиханова и на средства Детского фонда постепенно восстанавливается, обретая благородный облик и соответствующий памяти Великого русского поэта благолепный вид. Скоро Альберт Анатольевич возвратился и, тоже смущаясь, сказал, что в коридоре сидит секретарь, или, уж по-нынешнему, руководитель грузинских писателей и Христом Богом молит меня повидаться с ним. В кабинет вошел мужчина неопределенных лет отчего-то в одежде, напоминающей монашескую схиму, и в шапке-ушанке почти зэковского достоинства. Он стянул за ухо шапку и сказал: Я приехал сюда затем, чтобы извиниться перед человеком за всех нас, неразумных, попросить прощения у старого, израненного солдата, которому добавили ран и горя мои спесивые земляки. Прости нас всех, Виктор Петрович. Не менее гостя и друзей моих смущенный, я махнул рукой: Мы дружно выпили коньяк, и тихо, печально гость наш поведал о делах в родной республике, о том, в какое бедственное положение попала грузинская культура и в первую очередь грузинские писатели, привыкшие сладко кушать и мягко спать. Не понимая, чем может кончиться очередной спектакль или очередной взбрык, ведомые тем же Ираклием Абашидзе, непомерно гордые собой грузинские писатели сложили в коробку триста пятнадцать членских билетов, не написав ни слова, презрительно отослали их в Москву, еще не осознавая, что триста из этих членов Союза писателей жили, питались и фасонили только за счет членских билетов, и скоро оказались в изоляции друг от друга, в одиночестве, без средств к существованию.

    Ты принадлежишь великому народу, и сердце твое должно быть великим, способным прощать и дарить всем великую любовь и надежду на покаяние и спасение. Этому учил всех нас и учит Всевечный я Всемилостивейший Господь. Этому учит нас наша проклятая и прекрасная жизнь. Прощать легче, нежели ненавидеть — нет ныне в моем сердце ничего, кроме сожаления и печальной памяти. И коли по заветам Бога все мы, земляне — братья, храни, Господь, вразумляй и оберегай от бедствий всех нас, детей Твоих неразумных. Посмотрел я на копию своего портрета, сделанного выпускником Ленинградской академии Анатолием Набутовым, и вздохнул: Малознакомый, прозрачно-седой, с глубокой печалью в глазах, больной человек смотрел куда-то, в неведомые пространства. Не знавал я себя таким, Но ничего, бывало и тяжелее в жизни, отдохну, встряхнусь, попробую в тайгу забраться, на рыбалку съезжу и снова сделаюсь веселым солдатом, каковым всегда считал себя и друзья-приятели меня считали Ан не тут-то было! В этой стране под названием Россия если беды-напасти с неба не валятся, люди их на тебя нашлют и, не живя спокойно, другим ни за что спать, а тем более жить спокойно не дадут. Эпопею грузинскую внезапно сменила не менее подлая напасть — еврейская. И самое время его, как Эйдельману казалось, уже лежачего, добить, чтобы другие сподвижники этого еще не добитого боялись Эйдельманова пера и постоянно ждали неожиданный удар оттуда, откуда он и не ждется. Усидчивый еврейский мальчик, наверное, отлично учился в школе, активным был небось в пионерских отрядах, патриотические стишки наизусть декламировал, потом по научной части приударил, к чистым людям — пушкинистам цевловским присосался, даже слух был, и обворовал их архив, дважды в плагиате уличался, да кто ж помнит, какие он грешки совершал на жизненном и ученом пути. Вон их сколько грехов-то творится вокруг, и грешников в нашей драной и пестрой литературе хоть пруд пруди Письмецо он писал тщательно, долго, обдумывая каждое словечушко, поначалу про папу репрессированного бегло набросал, потом скромно свою скромную биографию изложил, потом, значит, обидевшись за оскорбленных мною грузин, за народы за братские, заступился за монголов, бурят, казахов, киргизов и все это как бы мимоходом, все это с изящным, вроде бы легоньким упреком даровитому автору, а даровитому нужно отвечать за слово и дело свое, не писать чего попало и думать надо, хорошо и много думать прежде, чем ручку в чернила макать. Ну и цитатки, конечно, в текст, как же еврей и без цитаток, и не еврей он тогда вовсе, а какой-нибудь эфиоп или даже удмурт.




  • Как подогнать удилище
  • Российские подводные лодки класса борей видео
  • Выставка охотник и рыболов 2017






  • Нравится сайт? Поделись с другом!